Семья Либерман: долгая дорога домой

06.06.00

Двадцать два года назад, 18 июня 1978 года, семья Либерман - папа, Лев Янкелевич, мама, Эстер Марковна и их сын Эвик прибыли в Израиль.

"Впервые Эвика "обозвали" сионистом еще в школе, - рассказывает Эстер Марковна. - В каком-то классе, не в том, где он учился, а на год младше, проводили комсомольское собрание - надо было избрать комсорга. Обычно, знаете, как это происходило: учительница предлагала сына или дочку какого-нибудь городского начальника, и все дружно голосовали. Так было и в тот раз - предложили дочь секретаря райкома партии. А один мальчик по фамилии Зеликович встал и сказал: "Она не заслуживает даже быть рядовой комсомолкой - не то, что комсоргом." - "А что такое?"- спрашивает учительница. "Она одну девочку назвала жидовкой." Начался такой переполох, что пришлось отложить собрание. Потом вызвали в школу родителей этого мальчика, сообщили им на службу, шум был на весь город. Дети в школе боялись подойти к нему, никто не садился с ним за одну парту. А Эвик - он был старше - знаете, он его поддержал, сказал: "Не волнуйся, не обращай внимания, что на тебя так косо смотрят. Ты - молодец, правильно выступил." Родителям Зеликовича, в конце концов, пришлось перевести его в другую школу. А Эвика с тех пор директриса стала называть сионистом. Больше того, она преподавала у него в классе литературу - Эвик очень хорошо учился, по сочинениям у него были одни пятерки - так она начала ему четверки ставить. Просто так снижала отметки. И ничего нельзя было сделать."

По дороге в школуПо дороге в школу

Ничего нельзя было сделать и с Эветом, ведь он родился в семье сионистов. Настоящих сионистов. Семья жила как бы в двух измерениях: в советском Кишиневе и в Эрец-Исраэль. Родители повторяли: "В будущем году - в Иерусалиме". И Эвик с детства повторял за ними эти слова. Он ходил в школу, играл во дворе с ребятами, но, в отличие от многих своих сверстников, знал, что есть такая страна Израиль и город городов Иерусалим.

"Мгновение из сионистского прошлого" - так называется один из рассказов в книге воспоминаний Льва Либермана "Оргеевская быль". 

"С 1930 по 1940 год - с 9 до 19 лет я жил с родителями в Бухаресте. Это были годы отрочества, молодости, о которых всегда вспоминаешь с глубокими чувствами. Как многие молодые люди моего возраста, я был предан душой и телом молодежному сионистскому движению. Вначале я не отдавал предпочтения какой-либо одной из сионистских организаций: "Бейтар" или "Гордония", "ха-Шомер ха-Цаир", или "Брит-ха-Канаим", или "Бороховия". Главное было - находиться в среде этой молодежи, где кроме дружбы и песни витала атмосфера высокого идеализма, обусловленная всеобщим желанием построить еврейскую родину и бороться за нее."

Лев Янкелевич показывает старую пожелтевшую фотографию - в просторном дворе возле какого-то дома  множество молодых людей: "Это, наверное, год 38-39,  мы пришли на праздник в сионистский центр на улице Антона Панна, дом 9. Здесь я в правом углу - член "Брит-ха-Канаим", мой брат Велвл, старше меня на два года, - представитель "Бороховии", и моя младшая сестра  - член "Гордонии". Эта фотография кажется мне мгновением из сионистского прошлого тех, кому еврейское государство казалось еще очень далекой мечтой.

Только моего старшего брата Иосифа Либермана  нет на этом снимке. Он уехал в Эрец-Исраэль в 1934 году как халуц. Помню, как сердился на него отец: "Ради того я трудился до седьмого пота, чтобы после окончания лицея вместо университета мой сын поехал в Палестину камни таскать?" Первое время брат работал на стройках,  спустя много лет завершил свое образование, строил дороги, сражался за независимость Израиля, последние годы заведовал отделом в "Солель-Боне". В его квартире в Хайфе висит фотография, где он вместе с Бен-Гурионом."

- Расскажите, пожалуйста, о Велвле.

- Он всю жизнь мечтал добраться до Эрец-Исраэль, но погиб в 42-м году. Ему было всего 23 года. Брат всегда ходил в коротких брюках, в гетрах и боканках - это по-румынски грубые рабочие ботинки. Такую одежду носили халуцим. Он работал на текстильной фабрике "Витан" в Бухаресте и активно действовал в организации "Бороховия". Несмотря на то, что он был единственный из детей в нашей семье, кто не учился в лицее, - хотел быть среди рабочих масс и знать ближе их жизнь, - он был очень начитанный и мечтал о создании необыкновенного еврейского общества в Палестине, о цветущих кибуцах, о новом человеке. Он рвался в Испанию на борьбу с фашизмом, но в 36-м году ему было только 17 лет. 

В 1940 году советские войска "освободили" Бессарабию, и наша семья, как и тысячи других, вернулась в Молдавию. До начала войны Велвл работал ткачом в Черновцах. В первые дни войны вернулся в родной Оргеев - это небольшой город в 40 километрах от Кишинева, - где его сразу мобилизовали. 

И вскоре мы с ним оказались в одной части вместе с другими еврейскими парнями из многочисленных местечек Бессарабии. Велвалэ был у нас запевалой - он красиво пел, и песен знал множество.         

Зимой 41-42 годов мы отступали, оставили Новочеркасск, другие большие и малые города, дошли до Дона, Ростов дважды переходил из рук в руки. Стояли лютые морозы, часто приходилось рубить топором хлеб, а мы были одеты в тоненькие старые шинели, и для многих бойцов у старшины не нашлось ботинок нужного размера. Из-за этого многие из нашей части, в том числе и я, попали в госпиталь с обмороженными ногами. Меня направили в госпиталь 2061 города Орджоникидзе. Позже в этот же госпиталь попал мой 

брат Велвл с осколочным ранением в ногу. Это была наша последняя встреча. 

Меня выписали, а он остался долечиваться. Мы расстались. И навсегда. Уже на фронте я получил от Велвла письмо. "Я попрошусь после выздоровления на самую передовую, чтобы выполнить свой долг, в первую очередь, перед своим еврейским народом, смертельными врагами которого являются Гитлер и фашизм,"- писал он. Больше известия от него не приходили.  

После войны, когда мать с сестрой вернулись из эвакуации из Казахстана в Оргеев, ее вызвали в местный военкомат и вручили похоронную: "Ваш сын  Либерман Вольф Янкелевич, год рождения 1919, 19 мая, уроженец гор.Оргеева Молдавской ССР, умер 2 ноября 1942 года от тяжелых ран, полученных в боях под Сталинградом, и похоронен в Чечено-Ингушской АССР, село Ясин-Бек."

- Что было с вами потом, после госпиталя?

- О, про это можно целые тома написать. После одной из бомбежек наша часть была почти полностью уничтожена. Из всего нашего взвода осталось человек пять. Мы держались вместе, пытались  пробраться к своим, но попали в плен. Первый вопрос: "Жиды и комиссары есть среди вас?" - "Нет! Все мы рядовые, русские, простые солдаты, "-  прозвучал твердый и уверенный голос нашего командира отделения. Этого благородного человека звали Петр Иванович Новоскольцев. У него была ярко выраженная русская внешность - белокурый, синеглазый, и немцы ему поверили. Я назвался Манченко Макаром Петровичем. 

Это случилось 5 июля 1942 года, и с того дня началась моя одиссея в фашистской неволе.    

Освобождение пришло за несколько дней до окончания войны в Судетах, в лагере "Котвиц". Меня записали в красноармейской книжке, несмотря на мои возражения, опять Манченко Макар Петрович - в соответствии с лагерным именем. Сколько я ни объяснял, что мое настоящее имя - Либерман Лев Янкелевич, и я просто вынужден был его скрыть, чтобы выжить, ответ был один: "Не беспокойтесь, все будет в порядке. Это сейчас не главное." Несколько раз меня вызывали в Особый отдел, в "Смерш", я заполнял анкеты, отвечал на вопросы. Дальше служил наравне со всеми фронтовиками, и приказ о демобилизации получил в австрийском городе Санкт-Пельтен, недалеко от Вены, в составе 389 отдельного 

автомобильного батальона. Тогда я сам пошел в Особый отдел: "Верните мне мою фамилию, как я возвращусь домой Манченко?" - "Дома вас лучше знают, там и перемените свою теперешнюю фамилию на Либерман. Не волнуйтесь, документы прибудут в военкомат вслед за вами."

Когда я приехал домой в Оргеев после демобилизации, опять начались хождения по мукам. В военкомате, в МГБ опять заполнял анкеты, опять отвечал на вопросы: где, как, что... И лишь в июне 1949 года в Оргеевском МВД получил документы на фамилию Либерман.

Но долго радоваться не пришлось - это была короткая передышка. 

В июле 1949 года по всей Молдавии прошла грандиозная "операция" по так 

называемому раскулачиванию, детально отработанная советскими "органами". 

Десятки тысяч ни в чем неповинных людей были ночью подняты с постели и 

без суда и следствия отправлены эшелонами в Сибирь. И я оказался в ссылке 

на семь долгих и мучительных лет. 

- Я хорошо помню ту страшную ночь, - говорит Эстер Марковна, как бы давая мужу время, чтобы перевести дух от тяжелых воспоминаний. - Мне было 25 лет, я работала на заводе бухгалтером. Наш директор был членом райкома, и он видел списки на высылку, где была и наша семья. В тот вечер я задержалась на работе. Директор меня спрашивает: "Эстер Марковна, что вы здесь делаете так поздно?" Я говорю: "Мне надо закончить годовой отчет." Он так грустно на меня посмотрел: "Знаете что, я сейчас позвоню жене, поезжайте к ней." Я ничего не могу понять: "Зачем, почему?" - "Я видел списки, ваших родителей и вас высылают." Я говорю: "Нет, я своих родителей не могу оставить. Что будет, то будет." Пошла домой и начала собирать вещи. Потом помылась перед дорогой. В 2 часа ночи стучат. Входят - один человек в военной форме и с ним еще двое - понятые. А я не сонная, не с постели, с мокрыми волосами. 

"Что такое? Почему не спите?" -  "Я читала, потом искупалась." - "Два часа на сборы!" - Увидели мешки упакованные: "Вы что - знали?" -  "Ничего я не знала. Просто вещи разбирала."

По закону нас не имели права высылать, потому что мои братья воевали на фронте. Но, знаете, мы же были очень наивные. Папа хотел об этом сказать, а мама его за руку схватила: "Молчи, молчи - их тоже вышлют."

- Все происходило, как во сне, в страшном сне, - продолжает Лев Янкелевич. - Машина на две семьи. В каждом доме плачут, шумят, пакуют. На железнодорожной станции наготове стояли эшелоны с товарными вагонами. Когда наступило утро 6 июля 1949 года, наш эшелон с наглухо закрытыми дверями уже вез нас в неизвестность.  

- Вы познакомились в Сибири?

Оба хором: " Нет, нет, мы давно друг друга знали!"

- Мы просто встретились с Львом там, в Сибири. Леспромхозы, куда нас привезли,  были не так далеко расположены друг от друга. Полэшелона выгрузили в одном месте, вторую половину повезли дальше.

- Вы оказались в разных половинах? 

- Да, я узнал, что Эстер в соседнем леспромхозе, с кем-то передал письмо, потом она мне. 

- А потом он приехал в Тайшет. Я там работала. 

- Вы были ссыльные и евреи. Были ли по отношению к вам проявления антисемитизма?

- Я только один раз почувствовал. В 53-м году лежал в госпитале,  относились ко мне по-человечески. В это время начали "раскручивать" дело врачей. И сразу атмосфера стала накаляться. Начали косо посматривать на меня, шептаться  за спиной.

- А у нас одна пришла на работу с газетой и начала вслух читать про разоблачения "убийц в белых халатах". Было очень страшно, что наше положение может еще ухудшится. Ох, всего не расскажешь. Столько было страхов, горя. Мама моя умерла спустя год после высылки, там мы ее похоронили. 

В  53-м году после смерти Сталина моего отца и меня освободили. Я его отвезла в Оргеев и вернулась обратно в Тайшет. 

- Как?!  Зачем?!

- Так ведь мы со Львом поженились за месяц до моего освобождения. Вот я к нему и вернулась. 

 - Все эти 7 лет  моя сестра хлопотала за меня, писала жалобы, обращалась в разные инстанции и везде получала стандартные ответы: "Ваше дело рассматривается".  В конце 1955 года  я получил из спецпрокуратуры СССР официальное уведомление о реабилитации с правом возвращения в Молдавию. Мы приехали в Оргеев, но там уже не остались и переехали в Кишинев. 

- Не успели мы приехать, как мой отец стал собираться в Израиль. Здесь уже жил в Реховоте мой старший брат. Он работал в институте Вейцмана. Они с женой приехали из Франции с двумя велосипедами. Слышали, что в Израиле плохо с транспортом. Отцу было 73 года. Я уговаривала его: "Папа, тебя не выпустят отсюда никогда. Что, они захотят, чтобы ты приехал туда и рассказывал, как тебя советская власть в Сибирь выслала на лесоповал?" Он не слушал никого, ходил, настаивал и добился! Ему дали документы. В 56-ом году! Это было тогда редчайшее явление. Я думаю, он им так надоел своей настойчивостью, что они ему разрешили уехать, лишь бы он к ним больше не приходил.    

Отец поселился в Реховоте в семье моего брата. Когда был первый военный парад после  67-го года, брат привез его в Тель-Авив, поставил для него маленький стульчик в таком месте, где было хорошо видно. Отец сидел и смотрел на марширующих солдат, на танки, колонны джипов. Он мне потом в письме написал: "Только ради того, чтобы увидеть этот парад стоило приехать в Эрец-Исраэль." Я читала и плакала.

Семья Либерман, Кишинев, 1977 год Семья Либерман, Кишинев, 1977 год 

- Мы были уверены, что придет время, и мы тоже обязательно поедем в Израиль. Как только появилась возможность, в начале 1978 года мы подали документы на выезд. "Специалист" по составлению документов, бывший сотрудник "органов", к которому мне посоветовали обратиться, услышав про историю с фамилией Манченко, даже руками замахал: "Ни в коем случае не упоминайте об этом, а то вам целое дело откроют."  Я сказал: "Нет, наоборот, мне нечего скрывать. Находясь в плену, я тоже работал на победу. Так что я обязательно напишу всю правду."

Подал документы, и ровно через месяц - небывалый случай! - меня вызвали и сказали: "Пожалуйста, можете ехать." Я считаю: именно потому, что все было ясно и правдиво написано."

Этот переезд не был чем-то неожиданным, потому что мы всегда знали, что рано или поздно, но обязательно вся семья окажется в Израиле. Ехали домой. Ехали к своим. "К нашим". 

По поводу "наших" есть своя история в семье Либерманов: "Летом 1967 года, когда была Шестидневная война, Эвику было 9 лет, - рассказывает Лев Янкелевич. -  Мы отдыхали в Ялте, и я в те дни всегда уходил по берегу моря подальше от людей, чтобы послушать по приемнику новости. Каждый день я внимательно прослушивал все передачи, и не только "Голос Израиля", но и "Би-Би-Си", "Голос Америки", "Радио "Свобода". В тот день я задержался дольше обычного. Это было, по-моему, 11 июля, когда заключили перемирие. Возвращаюсь, а Эвик подбегает ко мне и спрашивает: "Папа, ну как там наши?"

Как любые родители, а особенно еврейские папа и мама, Лев Янкелевич и Эстер Марковна гордятся успехами сына - за стеклами книжных полок множество фотографий: вся семья на торжественном заседании Кнессета, Эвик с Биньямином Нетаниягу, с Борисом Ельциным, с Юрием Лужковым, с Биллом Клинтоном, с Бовиным, с известными артистами и писателями. 

Израильская правительственная делегация на переговорах в Кремле с Президентом РФ Борисом ЕльцинымИзраильская правительственная делегация на переговорах в Кремле с Президентом РФ Борисом Ельциным

Но относятся к карьере сына они по-разному. "Только бы был здоров, - вздыхает мама, - ведь он работает дни и ночи без передышки, 

без отпусков."

У папы другое мнение: "Он не может иначе. У него душа болит за страну."

Статья опубликована в газете "Новости недели", июль 2000 года

Элинор Гинзбург


Комментарии

знаете ли вы, что

"Дорога Либермана"

Официально новая магистраль, ставшая альтернативой проходящему по деревням «Фатахлэнда» Тоннельному шоссе, помечена на картах номером 398. Но между собой поселенцы называют ее не иначе, чем «дорогой Либермана». Ведь именно Либерман пробил в джунглях израильской бюрократии проект нового шоссе.

Подробнее »

Еще »

Подпишитесь на рассылку

Присоединяйтесь

1999
2001
2003
2006
2009
2015